Про нечестно
Снова привычный запах больницы. А я-то думал, что больше сюда не вернусь, только когда в морг повезут. Не честно!
Синие бахилы на черных ботинках. Черные ботинки на костлявых ногах. Костлявые ноги привинчены к худому, истощенному телу, точно я однажды рассыпался и в один день неумелый Джепетто склеил кусочки на скорую руку, не выстрогал из полена, а собрал из опилок хлипкого Пиноккио.
Волнуюсь, а потому иду впереди мамы и Троя, отец совсем отстал. Но, приближаясь к белой двери, с выгравированным номером 15, замедляю шаг. От напряжения сжимаю розу, шипы впиваются в ладонь, причиняя отвлекающую боль. Открыв дверь, что я увижу? Увижу ли мою привычную Михаль, или это будет уже совершенно другая девушка с короткой стрижкой?
- Феликс, - мама догоняет и подхватывает за руку.
- Я один...
И нужна тут роза? Толку от нее?
Кидаю цветок в мусорное ведро и на выдохе открываю дверь.
Снова эти белые стены, цвет, давящий на глаза. В белом нет радости, это немой цвет, глухой. Он без тайны и мистики, как например его антипод черный, он не яркий, как красный, не веселый, как желтый или зеленый. Символ пустоты, сияющей божественной пустоты. И в этой пустоте спит Михаль.
Кажется, она впитала в себя весь свет, от чего ее кожа больше не бронзовая, а бледная. Я провожу по ее руке и радуюсь – теплая.
Совершенно неважно знать о причине ее пребывания в больнице, что вдруг такое неожиданно случилось, что ее быстренько привезли сюда и уложили спать. Но опять, то непонятное чувство зарождается глубоко внутри. Теперь я знаю его имя – смирение.
Оно как белый цвет. Постоянное, пустое смирение, никак не развивается.
Смирение, принятие этой чертовой участи. Мне становится на все плевать, все равно умру я или нет, свершил какой благородный поступок в жизни или нет. Все материальные ценности, будь то покупка нового компа или одежды, путешествия или дом на берегу океана, самая вкусная еда или миллиарды на счету в банке – больше не имеет смысла, тянуться к этой дорогой мелочи. Остались я и мои чувства.
Я сажусь рядом на стуле. Всматриваясь в нежное лицо Михаль, разглядываю, синяки под глазами. Ее некогда сочные губы, сейчас походят на ссохшиеся дольки мандарина. Прислушиваясь, различаю спокойное дыхание, и, кажется, даже слышу стук сердца.
Во мне больше не осталось слез, чтобы выплакать все горе. Смог только:
And if I kiss you in the garden, in the moonlight, will you pardon me?
Come tiptoe through the tulips with me
Bạn đang đọc truyện trên: Truyen247.Pro